Если человек отказался жить…

Вчера мы навестили родственницу. Нет, она не старая. Возможно, точнее было бы сказать – возрастная. Потухший взгляд, лишенный фокуса, бледная до синевы кожа, медленные движения, словно она действует на автопилоте. На вопросы она отвечает не сразу, будто пытается извлечь из памяти отдельные фрагменты и соединить их воедино.

Глядя на нее, я невольно думаю: а как она жила? Мне кажется, она никогда по-настоящему не жила своей жизнью.

Я была совсем юной, когда впервые ее увидела. Среди родственников мужа она была немногословной, но в кругу своих становилась словоохотливой. На бесконечных семейных застольях со стороны мужа она неизменно была той, кто всех обслуживал: подаст, принесет, приготовит. Очень удобная сноха.

Я никогда не видела ее рассерженной. Печальной – да, но не рассерженной на кого-либо. Даже на мужа, который пил всегда. Сначала по праздникам, потом по пятницам, с поводом и без, а со временем почти каждый день. При этом он был сыном известных, уважаемых людей, занимавших высокое положение в обществе.

Мне казалось, она приняла и смирилась со своей ролью удобной, молчаливой женщины: как сноха, как жена, как мать. Что происходило внутри нее самой, никто никогда не знал. Никто не видел ее слез даже тогда, когда она хоронила единственного сына.

После этого она словно окончательно ушла в себя.

Она терпела всю жизнь, но смерть сына ее окончательно сломала. Конечно, со стороны судить легко. Это поколение людей, которые жили и до сих пор живут ради кого-то: ради семьи, детей, мужа, престарелых родителей, родственников. Заботятся о других, порой даже не задаваясь вопросом, чего хотят сами.

А где во всем этом она? Где ее собственная жизнь среди бесконечной заботы о семье, служения близким, исполнения чужих желаний? Ее словно нигде нет.

Человек, который должен был разделить с ней старость и стать опорой в горькие минуты, живет – или просто существует – в другом измерении, где алкоголь стал единственным смыслом жизни. Его эмоциональные, громкие страдания слышны всем. Его жалеют, ему сочувствуют.

А она молчит.

Не рыдает, не причитает, не жалуется. Бесконечный внутренний диалог, возможно, настолько затуманил ее разум, что в нем уже не осталось места ни для чего другого. Даже для сновидений. И с этим она тоже смирилась. Нет ни желания жить, ни сил что-то изменить. Или, может быть, сил не осталось именно потому, что слишком долго приходилось жить не для себя?

Это её выбор? Ее путь земной жизни? Возможно, в этой жизни – не первой и не последней.

Но что значит «выбор», если человек годами живет в обстоятельствах, где его собственные желания никого не интересуют? Можно ли назвать выбором молчание, к которому привыкаешь? Можно ли назвать свободой жизнь, в которой ты постоянно исполняешь чужие ожидания?

И все же человек остается отдельной личностью, даже если почти забыл об этом. Мы не можем прожить чужую жизнь за другого, не можем насильно вернуть ему желание жить и не вправе решать, каким должен быть его путь.

Тогда нужно ли ее жалеть? Нужно ли пытаться причинить ей добро – даже если оно навязано, даже если мы искренне убеждены, что знаем, как для нее будет лучше?

Если человек сам не хочет жить дальше и не видит смысла в существовании, разве можно вернуть ему этот смысл извне? Разве можно заставить его захотеть жить?

Возможно, самая трудная правда заключается в том, что мы не всегда способны помочь другому человеку, даже если очень этого хотим. Нельзя прожить чужую жизнь за другого. Нельзя насильно вернуть ему желание жить. Но означает ли это, что нужно отойти в сторону и оставить человека наедине с его болью?

Наверное, жалость не то слово и не то чувство, которое возникает по отношению к ней. Жалость словно ставит нас выше того, кого мы жалеем. В ней есть дистанция, а иногда даже невольное превосходство. А здесь хочется другого – сострадания.

Почувствовать ее боль, понять ее молчание, осознать, сколько невысказанного, непрожитого, непролюбленного могло накопиться внутри за долгие годы.

Не осуждать. Не учить жить. Не навязывать добро.

Просто увидеть в ней человека. Не сноху, не жену, не мать, не ту, которая всегда должна быть удобной для других, а женщину – со своей судьбой, своей болью и своей, возможно, так и не состоявшейся жизнью. И, может быть, впервые за долгое время спросить ее не о том, что ей нужно сделать для других, а о том, чего хочет она сама. Не требовать ответа. Не торопить. Просто дать ей почувствовать, что ее желание – или даже ее молчание – тоже имеет значение.

***

Туйаара НУТЧИНА,
Aartyk.Ru